И вышло довольно иронично, что на рубеже 90-х годов самопровозглашённым «королям» попросту нечего было ответить вызовам времени — красивые стихи под гитару настолько приелись и стали неинтересными для аудитории, что в 1991 году группа Гребенщикова распалась — чтобы собраться в новом звучании, но в старых лицах. Спойлер: новая группа не прожила и трёх лет, как опять разошлась.

При этом молодёжь — основная концертная аудитория — желала новых подходов к рок-музыке, ведь ветераны и «короли» всё больше и больше отставали от запада, на который ровнялись. Хотя при этом концертных площадок для нового поколения музыкантов не существовало: были только рестораны и кабаки для выступлений на потеху малиновым пиджакам и концертные залы перед сидящими стульями. Поэтому молодёжь всё сильнее откатывалась в андерграунд — выступления в подвалах и в «тёплой трубе» под Невским проспектом.

Прямо перед распадом первого Аквариума группу покинул виолончелист Всеволод Гаккель и отправился в путешествие в США, где впервые побывал на концерте Нирваны, который так сильно впечатлил своей убогостью, что Сева увидел в этом потенциал и авангардность. После этого он решил открыть свой клуб — как раз для нового поколения ребят «пост-канонического рок-клуба». Найдя небольшое помещение василеостровского молодёжного центра комсомола, он попросил разрешение устроить несколько диджейских концертов — и чиновник во главе центра согласился! А что, всё равно Союз распался, помещение, по сути, пустует, а так хотя бы молодёжь сюда потянется. Только не было аппаратуры, но тогда платы за аренду нет — на том и порешали.

Стоит понимать, что будущий клуб появился в глухой части Васильевского острова: рядом несколько заводов, смоленское кладбище, молочный магазин и полицейское общежитие над головами. Но именно тут и появился клуб «ТамТам».

Новость о новом спотике, где, якобы, дают играть бесплатно, быстро разлетелась по всему городу, и сюда начали стекаться вообще все, превращая клуб в космопорт с инопланетянами, как когда-то сказал Илья Чёрт из группы «Пилот»: панки, скинхеды, металлисты, рокабиллы и даже РАСТА!

Одним из первых выступления, например, была группа «Пупсы».

С некоторым подозрением я дал им вечер, и на их выступление пришло триста самых отъявленных хулиганов, половина из которых были скинхедами в зеленых военных куртках М-65. Все было вверх дном. Над сценой висела труба, на ней вниз головой какой-то псих — просто преисподняя. Это был чистый панк-рок, о существовании которого в городе я до этого даже не догадывался. Так я обнаружил, что есть нечто гораздо актуальнее экспериментальной музыки, — рассказывал Сева.

Как потом рассказывал Андрей Князев, в клубе всегда было разделение по дням: был «панковский» день — значит, играют «Король и шут», «Вибратор», «Химера», был «металлический» день, «нейтральный», «раста-день» и так далее по всем направлениям музыки. Такой разброс был во многом из-за политики самого Севы Гаккеля — не имеет значения ни музыка, ни внешний вид, ни происхождение музыкантов. Главное — энергия и оригинальность группы.

Олег Гитаркин, член группы «Нож для Фрау Мюллер» (и такие были), рассказывал, что в клубе не было денежных отношений, как таковых, а внутренняя жизнь больше напоминала военный коммунизм: музыкантам платили ящиками пива, пиво на баре покупалось за пустые бутылки, а особо отличившимся в массовости концерта, как например, Горшку и Князю, выставляли по несколько ящиков пива.

Конечно, драки в клубе были самым регулярным делом — время на дворе агрессивное, вот и публика агрессивная. Тем более частыми гостями были скинхеды и панки, которые приходили иногда чисто подраться друг с другом.

А однажды сюда зашёл наш «король», который всё ждал прихода шпаны, что его должна стереть с лица земли — Гребенщиков, — но после того, как студенты залили пива за шиворот, он обиделся и перестал приходить в «Тамтам», куда шли абсолютно все: от старшеклассников и студентов до бандитов и гламурных девочек. Кто-то даже (скорее всего, студенты) залезал в клуб через крышу — с помощью водосточной трубы во дворе дома. Тот же самый Илья Чёрт рассказывал, что бывали случаи, когда ребята промахивались окнами и попадали в милицейское общежитие.

Начало 1990-х в России — время тотальной неустроенности и тревоги. Грязный, запущенный город, улицы, по которым было страшно ходить, и правоохранительные органы, порой мало отличимые от бандитов, формировали атмосферу, которая не могла не проникнуть в радикальный «Тамтам».

Сева Гаккель пытался хоть как-то сдерживать этот хаос: наиболее буйным группам объявлялись «каникулы» — временный запрет на выступления. Но с каждым разом держаться было труднее и труднее. Музыканты, например, Горшок, приходили не только играть, но и просто «висеть», пить, спорить, срываться. Многие конфликты повторялись по кругу: концерты запрещали, затем снова разрешали — и так снова и снова.

Сам Гаккель относился к агрессии, кстати, достаточно толерантно и даже защищал тех, кто её разводил. По его словам, она была не столько разрушительной, сколько защитной: молодые люди жили в мире, у них нет ни места, ни будущего. А алкоголь просто стал частью культурного кода клуба. В «Тамтаме» считалось почти неприличным выходить на сцену трезвым — пьяный артист воспринимался не как позор, а как норма.

Еще более серьезной проблемой стала наркоэпидемия. В начале 90-х героин и психоделики стремительно расползались по стране, продаваясь за копейки прямо в вузах и школах. «Тамтам» не избежал этой беды. В туалетах клуба люди открыто употребляли наркотики, потому что та же кислота порой стоила дешевле бутылки водки в три раза.

При этом клуб принципиально не был точкой сбыта. Гаккель жестко боролся именно с торговцами, а не с употребляющими. Внутри «Тамтама» существовало нечто вроде собственного КГБ. Тех, кто начинал распространять наркотики, выдавливали из среды, а иногда и передавали правоохранительным органам. Сам Гаккель признавал: он не мог никого «перевоспитать», мог лишь показать собственный пример.

В какой-то момент ситуация зашла в тупик. Руководство клуба, не зная, как справиться с проблемой, совершило, как позже признавали участники, большую ошибку — обратилось за помощью к милиции. В условиях начала 90-х это привело не к борьбе с распространителями, а к регулярным облавах. ОМОН врывался в клуб, бил людей прикладами, укладывал всех лицом в пол, срывал концерты. Музыкантов задерживали «на всякий случай», иногда вообще без объяснений.

Тем не менее «Тамтам» продолжал жить не только как концертная площадка, но и как коммунальный, почти сквотерский организм. Здесь не зарабатывали деньги — это была нон-профитная территория свободы. После концертов все собирались за длинным столом, пили чай, готовили еду для музыкантов, организаторов и случайно оставшихся гостей. В клубе были комнаты, где можно было переночевать, и многие там фактически жили. Люди приезжали и уезжали, появлялись иностранцы, музыканты из Европы, которые останавливались здесь на дни и недели.

Россия тех лет была «модной» страной. В Ленинграде было много молодых иностранцев, особенно немцев. «Тамтам» стал точкой международного обмена: клуб организовывал «Дни альтернативной культуры» в Гамбурге, а взамен на Васильевский остров приезжали берлинские группы. Для многих музыкантов «Тамтам» был тем же, чем CBGB для американского рока — культовым местом паломничества.

К середине 90-х ситуация в городе изменилась. Начался передел жилой собственности, и на помещение клуба появились серьезные претенденты. Молодежь запротестовала, с пикетами ходила на Смольный, но исход был предрешен. Здание прошло через череду продаж и в итоге стало театром и рестораном. Однако сами создатели «Тамтама» не воспринимали это как трагедию. По мнению Гаккеля, к 1996 году идея клуба себя исчерпала: андерграунд уже не нуждался в одном центре, потому что по городу появилось множество новых площадок.

Для многих жизнь такого клуба была сродни прививке — умение делать что-то ради собственной радости, а не социального одобрения. Чего сейчас очень многим не хватает!